Гречка с грудкой
Первый запрет
В двадцать два мне захотелось немного похудеть. Обычное желание девушки в двадцать два. Я взяла самые популярные советы того времени, те, что были в каждом блоге и у каждой подруги: исключить сладкое и мучное, считать калории, считать белки, жиры и углеводы, взвешивать еду.
Моя тарелка стала выглядеть одинаково каждый день. Гречка. Куриная грудка. Десять граммов льняного масла, отмеренные на кухонных весах, потому что одиннадцать было бы уже слишком.
И это работало. Я похудела быстро, до самого низкого веса в своей жизни. Я смотрела на себя и чувствовала то, что чувствует каждая, у которой получилось: я могу, я справляюсь, у меня есть контроль. Впервые за много лет мне казалось, что я управляю хоть чем-то в своей жизни, и этим «чем-то» была еда.
На одиннадцатый день я сорвалась.
Дома было сладкое, и я набросилась на него так, будто не ела месяц. Без паузы и без единой мысли. Я ела, пока оно не закончилось, а потом сидела посреди всего этого и не понимала, кто это сейчас был. Для меня это был провал без всякой причины. Я не сдержалась. Я, которая одиннадцать дней всё контролировала, оказалась слабой.
Поэтому я сделала единственное, что умела: продолжила запрещать. Ещё строже, потому что, видимо, в прошлый раз была недостаточно строгой.
Но что-то сдвинулось. Срывы стали острее, чаще и впервые осознанными. Раньше это происходило где-то на краю жизни, а теперь я видела себя со стороны: вот я стою у шкафа, вот я ем, вот я знаю, что делаю, и не могу остановиться. И винила я в этом единственного человека, которого было удобно винить. Себя. Слабую волю. Недостаток дисциплины. Значит, надо стараться лучше.
Я винила одно звено цепи и не видела самой цепи. Запрет, голод, срыв, вина, запрет. Я смотрела только на срыв и была уверена, что он про меня.
Просьба о помощи
За первый месяц после того одиннадцатого дня я объедалась и отекала так, что тело перестало быть моим. Сладкое в больших количествах, качели, вода, которую тело держало как могло. Живот стал круглым и выпирал, и однажды мама посмотрела на меня и заставила сделать тест на беременность.
Я помню этот момент очень ясно. Я стою с этим тестом и понимаю: единственный человек, который заметил, что со мной что-то происходит, увидел живот. Ни боли, ни страха, ни того, что я живу в аду. Только живот, и для него сразу нашлось самое простое объяснение.
Потом я всё-таки сказала. Я жила тогда с мамой и сестрой, и я сказала им, что у меня булимия. Что я не справляюсь. Я попросила об одном: перестать покупать сладкое домой. Это было самое честное и самое страшное, что я произносила вслух за много лет.
Мама ответила, что мне просто нечем заняться. Что если бы у меня была работа, я бы не объедалась. Что у меня слишком много свободного времени.
Я тогда правда не работала. Только легче от этого не становилось. Я попросила о помощи, а получила диагноз «безделье». Больше я об этом дома не говорила.
Срывы по расписанию
Потом я устроилась на офисную работу. И что ты думаешь? Срывы никуда не делись, они просто переехали.
Всю неделю я держалась: носила свою еду в контейнере, отказывалась от торта на дне рождения коллеги, от пятничного пива, была той девушкой, у которой всё под контролем. А в пятницу вечером выходила из офиса с пустотой внутри, которая к еде не имела никакого отношения, заходила в магазин, хватала всё, чего хотела всю неделю, и оказывалась на скамейке в парке рядом с офисом.
Я ела одна, в темноте, и уже планировала начать заново с понедельника. Выходные были такими же. А понедельник приходил с отходняком, виной и чувством фиаско, и я снова шла в офис той девушкой, у которой всё под контролем.
Так прошло несколько лет. Срывы были каждый день или через день, потом по расписанию, под выходные. Утром всегда снова гречка.
Страх жира
Потом я съехалась с парнем, который сейчас мой муж. Подсчёт калорий ушёл, а страх перед едой остался, просто поменял форму. Еда стала скудной и обезжиренной, потому что жир был врагом. Сыр с пониженной жирностью. Куриная грудка. Со временем я со страхом добавила филе бедра, но срезала с него весь жир, какой могла найти, как будто он был заразным.
Срывы в это время были на хумус. Или на обычный сыр. Даже до торта не доходило, а вина была ровно такой же, как потом за торт. Продукт тут роли не играл. Я снова не сдержалась, вот что было важно.
А раз уж сорвалась, включалась «компенсация» в моём тогдашнем понимании: раз уж нарушила, то до конца, по полной. В ход шли торты, шоколад, круассаны, печенье, конфеты, всё, что я себе запрещала неделями. Потом снова запрет, снова грудка, снова «с понедельника».
Спорт как «спасение»
Я записалась на TRX, три раза в неделю, с восьми до девяти вечера. Я искренне думала, что спорт меня спасёт, его же советовал каждый мотивационный блог. Но срывы научились встраиваться и туда.
Иногда впритык перед тренировкой: я ехала на такси, опаздывая, с полным животом, и ненавидела себя всю дорогу. Чаще после, по пути домой, из пекарен, которые ещё работали в девять вечера. Я ела почти ночью, после часа тяжёлой нагрузки, а утром снова садилась на гречку с грудкой и шла стараться лучше.
Никто вокруг не знал. Муж видел, что я иногда много ем, но не видел ни скамейки в парке, ни такси, ни того, что я чувствовала в эти минуты.
Это была жизнь внутри жизни, а во внешней всё было хорошо.
Сейчас я вижу этот круг с первого взгляда, он стоит у меня перед глазами как схема. Тогда я в упор его не видела. Я видела только себя, снова и снова не справившуюся.
Жёсткий запрет похож на задержку дыхания. Держаться можно долго, и чем дольше держишься, тем жаднее потом вдох. Этот вдох и был моим срывом, и сила воли к нему отношения не имела.
Если ты срываешься после нескольких дней «идеального» питания, с тобой всё так. Тело просто делает вдох.